Персидская экономика: гибрид санкций и инноваций
Я сопровождаю иранские контракты для европейских консорциумов больше десяти лет, наблюдая экономическую матрицу Исламской Республики изнутри. В ней сочетаются государственный дирижизм, рыночные импульсы базаров, влияние шиитского права и санкционный прессинг. Гибрид порождает нестандартные решения, прорастающие сквозь ограничения, словно породы финиковых пальм сквозь солончаки Персидского залива.
Номинальный ВВП приблизился к 400 млрд USD, паритет покупательной способности превысил 1 трлн USD, при этом официальные органы публикуют данные с лагом квартал-полгода, отчего частные финансовые дома прибегают к прокси-метрикам, вроде потребления электроэнергии и количества грузовых рейсов.
Нефтяная ось
Углеводородный сегмент приносит около 40 % экспортной выручки, хотя доля меньше довоенных максимумов. Центральная ставка — тяжёлые сорта Iranian Heavy и Soroosh, дисконтируемые к Brent приблизительно на 7–9 USD из-за логистических рисков. Санкционная блокада породила феномен «теневого флота»: танкеры без AIS-сигнала курсируют через Малаккский пролив, применяя ship-to-ship перегрузки. Такая инфраструктура снижает rent-seeking посредников, однако повышает страховочный коэффициент и тем самым удорожает капитал для upstream-проектов.
Добывающий консорциум National Iranian Oil Company оставил в обороте контракты buy-back, но готовится разворачивать IPC-соглашения, где зарубежные партнёры участвуют в разделе продукции. Кризис 2020 года подстегнул переход к искусственному лифтингу методом газлифта на месторождениях Азадеган и Южный Парс, позволяя удерживать дебит без экстенсивного бурения.
Диверсификация изнутри
Пока заголовки фокусируются на нефти, внутри страны разворачиваются тихие, хотя глубокие процессы дифференциации. Персы называют данный вектор «экономикой сопротивления» — эгтиса́д-е мога́вемати. Суть — замещение импорта, опора на локальные НИОКР и шеринговая модель между бенефициарами санкций и молодыми фирмами. На практике итеративно рождаются кластеры: фармацевтика в Карадже, наноматериалы в Исфахане, агроэкспорт в Хузестане.
Стартап-экосистема худо-бедно достраивает венчурную лестницу. Инструмент морабитного финансирования (sukuk al-murabaa) заменяет облигации под фиксированный купон, обходя проценты, запрещённые шариатом. Курсовая волатильность риала, вдвое превышавшая девальвацию лиры, стимулировала хеджирование через страховые сделки на бирже IME, именно там формируются цены на сталь и медь, питающие строительный сектор.
В промышленности наблюдается «парад оксюморонов»: гиперинфляция с одновременным профицитом труда, субсидированное электричество при дефиците воды. Предприятия реагируют внедрением нетривиальных схем, к примеру, цементники Меркези сводят балансы, аренду вычислительные фермы для майнинга биткойна, пока печи остывают ночью. Такой арбитраж снижает маржинальное давление без загрузки капитала в расширение.
Финансовая ткань
Банковская сфера функционирует под двойным гнётом: шариатский запрет риба (процент) и международные ограничения SWIFT. Указанный запрет трансформирует кредитование в partnership-based lending, где банк входит в долю проекта и делит доход. Маржа фиксируется не процентом, а коэффициентом иштия́ра — доля от прибыли. Для западного инвестора подобная конструкция звучит экзотично, однако модель близка private equity.
Параллельно развивается фондовый рынок TSE, капитализация приблизилась к 200 млрд USD, часть ликвидности генерируют розничные трейдеры, идущие в рынок вместо банковских депозитов. Спреды широки, зато низкая корреляция с глобальными индексами даёт инвестору диверсификационный эффект.
Инфляция, измеряемая базисным показателем CPI-xE (без энергоресурсов), достигла 35 %. При администрируемом курсе она трансформируется в скрытый налог, подталкивая граждан к покупке недвижимости в северном Тегеране и золотых монет «Бахар-Азади». Описанный тренд удерживает строительный сектор от стагнации, частично компенсируя отсутствие внешних заёмных средств.
Экспорт агрокультуры пережил ренессанс после договорённостей с Евразийским союзом: яблочный концентрат, шафран, фисташки. Здесь действует феномен «караванного обмена»: грузовики пересекают Астара в Гилянской провинции, гружённые российской пшеницей, возвращаясь с плодами субтропиков. Маржа повышается благодаря конвенции грузовой взаимозачёт.
Я замечаю, как молодые ремесленники в Тебризе продвигают ковры через Instagram и Telegram-боты, минуя традиционные ханы базара. Маркетплейс на базе протокола IPSEC обходят государственные фильтры, превращая артизанат в цифровой актив. Динамика напоминает древний шёлковый путь, переведённый в формат Web 3.
В энергокомплексе растёт интерес к водороду. Масштабирование электролизёров в Бушере увязывается с ветровым коридором Горгона, снижая углеродный след будущих поставок аммиака для Юго-Восточнойной Азии. Я прогнозирую старт пилотных партий к 2027 г.
Иранская модель демонстрирует парадокс: санкции служат катализатором эндогенной инновации, а ресурсная рента финансирует R&,D вместо дивидендов. Я наблюдаю контуры новой парадигмы, где религиозные нормы уживаются с инструментами, подобными деривативам и краудфандингу. Работая с местными коллегами, я ощущаю экономику как сложный персидский ковер — ни один узел не растягивается без движения остальных.
